Три бессодержательных мечты у меня было в юности. Во-первых, я мечтала о ранней седине (это была мечта с хорошей перспективой: моя мама изрядно поседела уже к тридцати годам); во-вторых, я мечтала купить черную Победу и подкатывать на ней к университету, не раньше, чем к четвертой паре; в-третьих, я мечтала когда-нибудь, в немолодом – тридцатипятилетнем, к примеру – возрасте сидеть в кафе, пить красное вино и писать научную статью пером с черными чернилами.

Нет у меня призвания, думала я все эти долгие годы, всё у меня есть, чего у меня только не было, а вот призвания у меня нет и не было никогда, а вот сегодня, откидывая на дуршлаг шпинат, я вдруг – совершенно вдруг – поняла, что есть у меня призвание: быть кухаркой в маленькой придорожной забегаловке, желательно где-нибудь на подъезде к Флоренции, и приходить вечером домой, и рассказывать мужу, вернувшемуся тоже с работы, откуда-нибудь вроде придорожной же автомастерской: представляешь, сегодня посетитель попросил добавить ему в пасту…, а он бы слушал, кивал, а потом говорил: а у меня лох один приехал на вулканизацию, так вот…

И жизнь была бы прекрасна и полна смысла, и я сейчас нисколько не шучу.

строчки в столбик

в середине зимы, дальше от милосердной осени,
к равнодушной весне с каждым закатом ближе
еще можно взглянуть из окна в охлажденный досиня
хрупкий день, но уже не сбежать на лыжах
от бесснежной зимы; остается, увы, не больно-то
перспектив: книгу чужую листая на ночь,
представлять себя ее автором и, золото
разменяв на гроши, о сдаче забывши напрочь,
подъезжать на рассвете к Кракову или Выборгу,
соединяя в памяти, что вдребезги раскололось,
да на желтой лестнице слышать еврейский выговор,
не разбирая слов, но узнавая голос.

топографическое

Каким-то удивительным образом в разные отрезки жизни всё почему-то вдруг – или отнюдь не вдруг – начинает фокусироваться более или менее в одной точке пространства. Этой точкой может быть страна, город, район города, иногда даже улица. Достаточно лишь того, чтобы с этой точкой Икс связалось что-то по-настоящему важное – а остальное само собой подтягивается, белый свет как-то слишком уж очевидно сходится клином.
Когда я ходила в Людовика, все события моей жизни так или иначе разворачивались вокруг Лубянки. Когда появилась Катедра – всё вдруг само собой переместилось туда. Когда самым важным адресом в Москве для меня была Покровка, всё остальное там и крутилось – на Чистопрудном, на Покровском, в Колпачном: там встречи назначались с завидной регулярностью (мне назначали, не я), подработки какие-то отыскивались. В Питере такие воронки закручивались вокруг ул. Рубинштейна и на Пантелеймоновской (бывшей Пестеля, бывшей Пантелеймоновской), что даже заставило меня в свое время смириться с Летним садом, который я терпеть с детства не могла. Вокруг Рубинштейна до сих пор еще всё крутится и крутится. Теперь то же самое начинается вокруг Одессы, с которой меня никогда ничего не связывало (даже не было желания побывать), а теперь вот связалось, да еще затягивается всё туже.

Мне сильно сдается, что Тот, Кто смотрит на нас, просто экономит наши силы.
Частично – и деньги.
В том числе, на железнодорожные билеты

предрождественское

Когда до Рождества остается совсем немного и время сворачивается в упругий и тугой клубок, из которого тянут и тянут нитку, – в эти дни возвращаешься назад, год за годом, всё дальше, всё глубже, в то время, когда папа еще жив и мама молода, и прядь ее волос, выбившись из-под шапки, вьется сильнее обычного от декабрьской петербургской сырости; и спаниель Джозик, первый пёс в моей жизни, поставив передние лапы на батарею, лает в темный двор, и шерсть встает у него на холке, и левый глаз у него течет; и соседка снизу, зайдя в сочельник за сахаром, медлит на пороге и грустно улыбается бабушке: “Как празднично у вас, Эльжбета Казимировна!” – “А Вы оставайтесь, сейчас за стол сядем”, и она не остается, уходит, она никогда не остается поесть с нами; и дед усмехается (клоуна из меня делаете!) и ломает со мной облатек; и папа принес елку, и мы с братом вытаскиваем из большой глубокой коробки завернутые в мягкую мятую бумагу шары; и все спокойны и радостны; и все живы, и я еще не научилась делать больно тем, кто любит меня больше, чем Самого.

И всё, как прежде.
И ничего ни с кем не случилось.
И всё хорошо.

Всё хорошо.

ВИСЛАВА ШИМБОРСКА

ПОХОРОНЫ

“так внезапно, кто б мог подумать”
“нервы и сигареты, говорил я ему”
“потихоньку, спасибо”
“разверни-ка цветочки”
“брат-то тоже от сердца, это, видно, в роду”
“с бородой я бы вас не узнала”
“сам виноват, больше всех ему надо”
“речь, вроде, скажет тот новый, но я его что-то не вижу”
“Казек в Варшаве, Тадек в загранке”
“ты одна догадалась взять зонтик”
“он был самым способным из них, а что толку”
“комната проходная, Баська не согласится”
“прав-то прав, но ведь это не повод”
“и дверцы лаком, прикинь, сколько вышло”
“два желтка, сахар – ложка”
“не его это дело, зачем ему это”
“только синие и маленькие размеры”
“пять раз, никакого ответа”
“мог я, мог, а ты сам что ль не мог”
“спасибо, хоть была у нее подработка”
“не знаю, должно быть, родные”
“ксёндз – ну просто Бельмондо”
“в этой части кладбища я впервые”
“он на той неделе мне снился, как будто кольнуло”
“а дочка-то, глянь, недурна”
“все мы там будем”
“вдове от меня передайте, мне успеть на”
“а по-латыни торжественней как-то звучало”
“что было, прошло”
“до свиданья”
“может, по кружечке пива”
“позвони, поболтаем”
“двенадцатый или четверка”
“я по этой”
“туда нам”

shot-by-shot

Опять декабрьская теплынь в городе, до рекордов прошлогодних далеко, но травка кое-где зеленая и даже почки у сирени – вчера видела – набухли.
Город похож на поспешный фотомонтаж, на альбом со снимками, в которых ничего хорошего нет, но выбросить жалко.
Одеты кто во что горазд – от полной меховой экипировки до легких осенних курток нараспашку.
Женщина останавливается, пытается сделать выбор между глубокой лужей и покатой ледяной поверхностью тротуара, выбирает ледяную поверхность, и парень-велосипедист, в свитере и перчатках, обдает ее брызгами с головы до ног, пролетев по луже и свернув затем за угол.
Сквозь чисто вымытое – дождем и мистером мускулом – огромное окно парикмахерской видно, как два относительно молодых человека в белых римских воротничках сидят на парикмахерских креслах, у обоих бессмысленно-многозначительное выражение лица, которое так часто случается на паспортных фотографиях; третий, уже с куафюрой, выходит, широким жестом распахнув стеклянную дверь, донадевает на ходу пальто, из внутреннего кармана вылетает стайка визиток – белые прямоугольнички с большим логотипом в верхнем левом, похожие на компактные комменты с юзерпиком.
Серый дог ныряет мордой в грязный осколочный снег и выныривает с ярким зеленым крокодильчиком.

Две вещи на свете я люблю безмерно: ничего не делать и наблюдать погодные аномалии.

Перед Адвентом даешь обещания.
Перед Рождеством загадываешь желания.

Первые не выполнишь.
Вторые не сбудутся.

А всё равно делаешь это каждый год и каждый год чувствуешь – где-то под ребрами, под лопатками чувствуешь – со страхом и сладким предвкушением одновременно, что вот он, вот, перед тобой: чистый, совершенно чистый лист, на котором водяными знаками, по диагонали, из левого нижнего в правый верхний, написано слово счастье.

И что бы ни написалось поверх, эти знаки никуда не денутся.

Их просто – под множеством букв и помарок – будет труднее различить.

Сто тысяч лет назад моя замечательная знакомая пришла на работу в Институт русского языка и обнаружила у себя на столе четвертинку водки, заткнутую пластиковой пробочкой, и записку под ней: Дорогая Ирина Сергеевна! Выпейте за мое и свое здоровье! С.С.
Вернувшись вечером домой после отвратительного рабочего дня, она поняла, что водка сейчас очень кстати. Пошла на кухню, приготовила закуску, принесла в комнату (квартира была коммунальная), налила стопку, залпом выпила.
Вода.
Просто самая обыкновенная вода.
Оделась, не поленилась. Вышла в магазин. Купила бутылку. Снова налила стопку, выпила.
Поскольку обида не прошла, решила всё-таки позвонить убого пошутившему коллеге.
- Спасибо Вам огромное, Сергей Сергеевич, за Ваш чудесный подарок…
- Что Вы, не благодарите! Был вот в Троице-Сергиевой лавре, решил водички взять и для Вас.

Вчера вечером, вернувшись домой, я обнаружила на кухонном столе полный стакан красного вина. С чего, думаю, мама решила? Но очень даже кстати. Заглянула в холодильник, оказалось, сыра нет. Не поленилась, оделась, спустилась в магазин, купила пармезан. Нарезала сыр, сделала глоток.
Гранатовый сок.
Очень хороший.

За вином спускаться не стала.

Стоять, прощаясь, на костельном дворе, потом обняться и двоем расплакаться под чужими взглядами и не обращать внимания на эти взгляды, просто стоять и плакать. И вдруг, прощаясь с этим даром живого присутствия, возможности обняться, дотронуться рукой, почувствовать запах, провести ладонью по теплой ткани пальто, смотреть в глаза, говорить тихо, тише, чем шепотом, со всем этим, чего никогда не заменят ни звонки, ни имейлы, ни все скайпы вместе взятые, ни длинные смс’ки, сшитые оператором связи из трех кусков, – вдруг, прощаясь, остро почувствовать, что всё равно, всё равно никаких расстояний нет, и границ нет, и километров, и железнодорожных касс, и ночей в поезде, и часовых поясов – их тоже нет.
До тех пор нет, пока ты любишь и не отпускаешь от себя – и знаешь, что там – далеко или близко, неважно – там тебя тоже любят и тоже не отпускают.

спасибо тебе
ты зажег мне свет -
там, где было темно