* * *

На два голоса читали Ахмадулину, имитируя тембр и интонации Бродского. Стихи на глазах обретали смысл.

* * *

Пыталась представить – кадр за кадром – „Мои черничные ночи” с китайскими актерами. Получалось захватывающе.

* * *

На три вещи можно смотреть бесконечно: на воду, развалины архитектуры и говорящего Бродского.

* * *

Январское невозможное: пусть как можно быстрее пройдет зима; пусть как можно дольше не начинается семестр.

* * *

Когда я иду без собаки и встречаю знакомого собашника тоже без собаки, всегда теряюсь: уместно ли поздороваться?

* * *

Поменяла язык твиттера на итальянский. Появилась приятная иллюзия, что со мной говорит не электронный робот, а невидимый, но живой человек.

* * *

Когда очень хочешь прочесть книгу, потом находишь ее и понимаешь вдруг, что знаешь всё наперед – это значит, что больше позади, чем впереди.

* * *

С твиттером сложность: успеваешь придумать, но забываешь прежде, чем успеваешь записать.

* * *

Дефолт-вью пуще расфренда: человек перестает для тебя существовать, уверенный, что по-прежнему существует.

* * *

Если ничего не бояться, ничего не ждать, ни от чего не зарекаться, читать мед-лен-но: „Стамбул, город воспоминаний” Памука – лучшая книга.

* * *

Одно из горчайших разочарований в моей безмятежной жизни: в Одессе по пути к морю не торгуют рыбой.

* * *

Снег почти растаял и лежит чернеющими комьями: будто город разделся до несвежего белья.

* * *

Курс японского в айподе обессмысливает и перекодирует действительность: снег кажется рисовой бумагой с иероглифами миллионов ног.

* * *

Студентка после зачета: „А правда, что евреи до сих пор живут до нашей эры?”

- Не могли бы вы достать мне вон те журналы со шкафа?

После минимальной паузы, за которую я уже успела направиться к шкафу:

- А я буду за вас молиться.

И улыбается.

И я достаю журналы, пыль летит мне в нос, я не выношу пыли.

А потом, дня через два, я попадаю в чудовищную ситуацию, из которой, казалось, и выхода нет никакого. И вспоминаю вдруг эту женщину из редакционного коридора. И почему-то думаю, что она на самом деле за меня молится, она не просто так сказала.

Она молится, правда. И всё заканчивается хорошо.

И потом еще не раз – когда мне совсем трудно – просто физически чувствую, что она молится за меня.

Я не знала тогда, что это Трауберг, я ее никогда прежде не видела.

Потом всё хотела ей рассказать об этом – да как-то не вышло, не получилось. Да и когда рассказывать было: за двенадцать лет, что мы были лично знакомы, я видела ее не больше десяти раз. И так и не преодолела телефонный страх и не позвонила.

Спасибо, Наталья Леонидовна.

Спасибо Вам.

Спасибо.

Ни тебя.

Не в этом дело.

Дело в том, что при этом я чувствую глубокую и острую внутреннюю потребность как-то этот день отметить, что-то сказать тебе такое, что обычно застревает внутри и не находит себе никакого выхода; что ты, в общем-то, знаешь, но что, тем не менее, должно быть произнесено вне зависимости от твоего заведомого знания, вербализовано как-то. Что должно стать каким-то вещдоком. Не знаю, как объяснить иначе.

Это день, в который вдруг остро и больно чувствуешь то, чего не замечаешь в другие дни. Как содранная коленка. Или больной зуб. Или сердечный приступ. Замечаешь то, чего не видишь во всё остальное время. Понимаешь вдруг, как всё хрупко. И нежно прикасаешься, как к больному месту.

Я хочу только одного, на самом деле. Чтобы тебя хранил Г-сподь. Я всегда этого хочу, но сегодня – хочу как-то по-особому.

С днем рожденья.

И храни вас Г-сподь.
Но это я уже совсем тихо говорю, уже выйдя из машины.
Он уже поехал и не слышит.

И чем дальше, тем меньше фотография казалась чудом, тем больше и глубже входила в жизнь, укоренялась в ней, становилась частью повседневности, а это мы с тетей Гисей в Одессе, ой, тут тетя Гися плохо вышла, не у всех с собой есть карандаш или ручка, но почти у всех есть хотя бы трехмегапиксельная фотокамера, встроенная в мобильник.

- Смотрите, какой месяц,  – говорит мне знакомая и поднимает голову в январское, не морозное еще, небо, – сфотографируйте его!

- Да чем же я его сфотографирую?

- А что, у вас мобильник без фотокамеры?

И первый раз мне становится жаль, что нет у меня такого объектива, чтобы сфотографировать луну.

Или там ангела в профиль.

Потом, через много-много лет, отыскивая что-то нужное, наткнешься на  этот листок, пробежишь глазами, и в горле почему-то встанет комок, такой же сухой, как тот бумажный, в который в свое время не смяли этот листок, подарив ему – неизвестно зачем – долгую и бесполезную жизнь.

Я ее услышала сегодня в магазине, на несколько секунд остановилась у прилавка.
И словно прошедших десятилетий – не было.
И все еще живы.
И Софья Марковна жива. Она сейчас встанет с кресла, выключит телевизор и пойдет в другую комнату спать.