А что же делать, если я не умею – не могу почти физически – поздравлять с днем рожденья?
Никого. Ни NN, ни MM, ни XZ.

Ни тебя.

Не в этом дело.

Дело в том, что при этом я чувствую глубокую и острую внутреннюю потребность как-то этот день отметить, что-то сказать тебе такое, что обычно застревает внутри и не находит себе никакого выхода; что ты, в общем-то, знаешь, но что, тем не менее, должно быть произнесено вне зависимости от твоего заведомого знания, вербализовано как-то. Что должно стать каким-то вещдоком. Не знаю, как объяснить иначе.

Это день, в который вдруг остро и больно чувствуешь то, чего не замечаешь в другие дни. Как содранная коленка. Или больной зуб. Или сердечный приступ. Замечаешь то, чего не видишь во всё остальное время. Понимаешь вдруг, как всё хрупко. И нежно прикасаешься, как к больному месту.

Я хочу только одного, на самом деле. Чтобы тебя хранил Г-сподь. Я всегда этого хочу, но сегодня – хочу как-то по-особому.

С днем рожденья.

Прошла зима, и все, кто мог летать…

Вчера был первый, кажется, весенний день. Не метеорологически, не потому, что было жалкое и беспомощное солнце, не потому, что с крыш текло энергичнее, не потому, чтобы случилось что-то, отдаленно напоминающее закат, – просто по внутреннему чувству. Будто сидишь в темном зале, смотришь легкое кино, где всё удается, где расстаются, но обязательно встретятся в финале, и знают наверняка, что встретятся, как же иначе, где со смертельной раной продолжают жить, где обширный инфаркт лечат валерьянкой, где нет одиночества, где нет отчаяния, где все поняты и прощены. Пройдет совсем немного времени, сезон переменится, пленка домотается до конца, пройдут титры, в зале зажжется свет, ты выйдешь на улицу, туда, где расстаются навсегда, платят нелюбовью за любовь, мучительно умирают, рассыпают на пол нитроглицерин, потому что нет больше смысла его пить, отчаиваются и лезут на стену, – но всё равно этот весенний сеанс легкого кино еще будет крутиться в твоей памяти. И его хватит, чтобы жить дальше.