Ангелы приходят к нам неожиданно, в странных, некнижных, одеждах и неожиданном облике. Как правило, мы их узнаём – если мы их вообще узнаём – уже спустя время, постфактум, глядя назад, озираясь. Но озираясь тогда, когда за спиной уже никого нет. По сторонам тоже никого.
… в связи с тем, – говорит радио в такси, – что цены на иномарки существенно возросли и соответственно…
Я не слушаю, мне всё равно. Я отворачиваюсь к окну и пытаюсь не то чтоб задуматься, но как-то внутренне собраться: через двадцать минут я окажусь на работе, на которой мне трудно работать, мне надо как-то сосредоточиться, я отворачиваюсь и смотрю в окно.
Звук из радио внезапно пресекается.
- Вы любите, – спрашивает меня пожилой таксист, – саксофон?
Я люблю саксофон, да, я люблю.
Он включает CD и в салоне звучит саксофон.
- А знаете, какого года эта запись? Не знаете? Это запись пятьдесят девятого года! Вы только представьте! Вы только представьте, что надо иметь внутри себя, чтобы вот так, в музыке, передать… не знаю, как сказать, – он слегка замолкает, – чтобы передать… умиротворение, что ли.
И почему-то смущается.
Почти не поворачивая головы, я пытаюсь рассмотреть его. Не меньше шестидесяти, да. Меховая шапка, не снимает в машине, а совсем тепло. Аккуратно ведёт машину и слушает музыку. Хорошо, по-настоящему слушает.
- Вот, знаете, послушаешь, и как-то легче жить.
Снова смущается и старается снизить пафос:
- И в пробках не так скучно стоять.
Я киваю ему и молча улыбаюсь. Он очень хорошо слушает, я редко вижу, чтобы так слушали музыку. Я тоже слушаю, и мне даже кажется, что всё будет легко, я просто сейчас войду в это здание, спустя три часа выйду, и даже музыка внутри еще будет звучать.
Мы подъезжаем.
- Хорошего дня, – говорит он.
- Хорошего дня, – говорю я, – и хорошей дороги.
И храни вас Г-сподь.
Но это я уже совсем тихо говорю, уже выйдя из машины.
Он уже поехал и не слышит.
