good day, and good luck

Ангелы приходят к нам неожиданно, в странных, некнижных, одеждах и неожиданном облике. Как правило, мы их узнаём – если мы их вообще узнаём – уже спустя время, постфактум, глядя назад, озираясь. Но озираясь тогда, когда за спиной уже никого нет. По сторонам тоже никого.
… в связи с тем, – говорит радио в такси, – что цены на иномарки существенно возросли и соответственно…
Я не слушаю, мне всё равно. Я отворачиваюсь к окну и пытаюсь не то чтоб задуматься, но как-то внутренне собраться: через двадцать минут я окажусь на работе, на которой мне трудно работать, мне надо как-то сосредоточиться, я отворачиваюсь и смотрю в окно.
Звук из радио внезапно пресекается.
- Вы любите, – спрашивает меня пожилой таксист, – саксофон?
Я люблю саксофон, да, я люблю.
Он включает CD и в салоне звучит саксофон.
- А знаете, какого года эта запись? Не знаете? Это запись пятьдесят девятого года! Вы только представьте! Вы только представьте, что надо иметь внутри себя, чтобы вот так, в музыке, передать… не знаю, как сказать, – он слегка замолкает, – чтобы передать… умиротворение, что ли.
И почему-то смущается.
Почти не поворачивая головы, я пытаюсь рассмотреть его. Не меньше шестидесяти, да. Меховая шапка, не снимает в машине, а совсем тепло. Аккуратно ведёт машину и слушает музыку. Хорошо, по-настоящему слушает.
- Вот, знаете, послушаешь, и как-то легче жить.
Снова смущается и старается снизить пафос:
- И в пробках не так скучно стоять.
Я киваю ему и молча улыбаюсь. Он очень хорошо слушает, я редко вижу, чтобы так слушали музыку. Я тоже слушаю, и мне даже кажется, что всё будет легко, я просто сейчас войду в это здание, спустя три часа выйду, и даже музыка внутри еще будет звучать.
Мы подъезжаем.
- Хорошего дня, – говорит он.
- Хорошего дня, – говорю я, – и хорошей дороги.

И храни вас Г-сподь.
Но это я уже совсем тихо говорю, уже выйдя из машины.
Он уже поехал и не слышит.

…если я за что-то всерьез благодарна возлюбленному отечеству и двум его столицам, культурной и не очень, – так это за тепло в квартире в холодное время года, за возможность наблюдать ночной снегопад, стоя босиком у окна, в летних штанах, рваных на коленке, за то, что, выйдя из душа, натянув на себя майку с надписью ROMA над развалинами Колизея, отражающуюся в запотевшем зеркале как AMOR с глупым перевёртышем в конце, – выйдя из душа и распахнув дверь в коридор, не ощущаешь волны холода, которую до сих пор помнят мои лопатки после сто тысяч лет назад прожитой итальянской зимы.

camera obscura

В VIII в. Ябир Ибн Хайям заметил, что азотнокислое серебро, в просторечии ляпис, темнеет под действием света. В XVI в. Фабрициус обнаружил то же самое относительно хлористого серебра. Век спустя Бойль открыл светочувствительность солей золота, а Бестужев-Рюмин – солей железа. В 1824 г. Дагерр начал работы по закреплению люминесцентного избражения в камере обскуре, а одиннадцать лет спустя открыл проявляющее действие скрытого изображения на посеребрённой пластинке – и появилась дагерротипия, еще через четыре года изобретение перешло в собственность Франции, а Дагерр получил пожизненную пенсию. В 1842 г. Талбот применил волшебный фонарь, то есть попросту фотоувеличитель. В 1900 г. Истмен выпустил в продажу панорамную пленочную камеру, делающую моментальные снимки, – с вращающимся объективом и щелевым затвором.  И так далее, и так далее, и так далее.

И чем дальше, тем меньше фотография казалась чудом, тем больше и глубже входила в жизнь, укоренялась в ней, становилась частью повседневности, а это мы с тетей Гисей в Одессе, ой, тут тетя Гися плохо вышла, не у всех с собой есть карандаш или ручка, но почти у всех есть хотя бы трехмегапиксельная фотокамера, встроенная в мобильник.

- Смотрите, какой месяц,  – говорит мне знакомая и поднимает голову в январское, не морозное еще, небо, – сфотографируйте его!

- Да чем же я его сфотографирую?

- А что, у вас мобильник без фотокамеры?

И первый раз мне становится жаль, что нет у меня такого объектива, чтобы сфотографировать луну.

Или там ангела в профиль.