Очередь к банкомату, человек семь-восемь. Передо мной стоит девочка лет семнадцати, читает “Введение в языковедение” Реформатского (не новое издание, не из серии “Классический учебник”, а еще то, 1967-го года, в серовато-голубой обложке). Из-за учебника я и стала рассматривать ее внимательнее.
По тому, как она держит книжку, как делает отметки карандашиком – не под текстом, а на полях, как стоит, ноги на ширину плеч, носки чуть вперед, словно пол качает, как палубу разрезающего волны корабля (привычка человека, читающего в метро, не держась за поручни), как слегка сутулится – по этому всему я почему-то вдруг узнала в ней себя в том – семнадцатилетнем – возрасте.
Подошла ее очередь; банкомат распечатал чек, она бросила его в урну, чуть промазала, смятый кусочек бумаги мягко скользнул по матовому черному металлу. Около урны валялось полно таких же листочков – и смятых, и нетронутых белых прямоугольников.
И тут я подумала: сейчас она должна наклониться, поднять листок и положить его в урну. Или я ничего не понимаю в жизни.
Про непонимание жизни я додумывала уже в тот момент, когда она наклонялась за листком.

Пусть этот день будет для нее удачным.
Пусть у нее всё будет хорошо.