Манчестер-Ливерпуль

Я ее сегодня услышала по радио. Я могла бы, ни разу не сбившись, напеть ее с любой ноты.
Мелодия Манчестер-Ливерпуль в аранжировке Поля Мориа.
Иногда я ее слышу из чужих мобильников. Кажется, она и по сей день сопровождает прогноз погоды на ОРТ, но я не смотрю телевизор, а ОРТ не смотрю особым образом.
Много-много зим назад под нее шел прогноз погоды после программы “Время”. Мне тогда было лет пять, наверное, может быть, даже меньше. Меня отсылали спать, я ложилась, а через стенку, от слегка тугоухой соседки Софьи Марковны доносился телевизионный звук. Видимо, это было где-то около половины десятого: как раз заканчивалось “Время” и передавали – под эту музыку – погоду. Диктор не читал прогноз, были только титры – и Манчестер-Ливерпуль.
Я лежала и слушала. Слушала и чувствовала, что жить – трудно, плохо и страшно, что есть какая-то – среди тепла, радости, любви, счастья, покоя, благополучия, веселья, беззаботности, чего угодно – среди всего этого есть какая-то едва заметная черная дырка, которую ничем не залатать, которую мы просто научились не видеть, не замечать, а она – всегда есть.
Днем я об этом не думала, но ближе к вечеру всегда знала, что это чувство – вернется. Лишь грянет погодная музыка. Знала так, как тяжелый хроник знает, что вот именно в это время будет приступ.
Я не знаю теперь, сколько это продолжалось – около года, мне кажется, но трудно сказать, в детстве совсем другой отсчет времени, и его не приспособишь к сегодняшней временной шкале.

Я ее услышала сегодня в магазине, на несколько секунд остановилась у прилавка.
И словно прошедших десятилетий – не было.
И все еще живы.
И Софья Марковна жива. Она сейчас встанет с кресла, выключит телевизор и пойдет в другую комнату спать.

Очередь к банкомату, человек семь-восемь. Передо мной стоит девочка лет семнадцати, читает “Введение в языковедение” Реформатского (не новое издание, не из серии “Классический учебник”, а еще то, 1967-го года, в серовато-голубой обложке). Из-за учебника я и стала рассматривать ее внимательнее.
По тому, как она держит книжку, как делает отметки карандашиком – не под текстом, а на полях, как стоит, ноги на ширину плеч, носки чуть вперед, словно пол качает, как палубу разрезающего волны корабля (привычка человека, читающего в метро, не держась за поручни), как слегка сутулится – по этому всему я почему-то вдруг узнала в ней себя в том – семнадцатилетнем – возрасте.
Подошла ее очередь; банкомат распечатал чек, она бросила его в урну, чуть промазала, смятый кусочек бумаги мягко скользнул по матовому черному металлу. Около урны валялось полно таких же листочков – и смятых, и нетронутых белых прямоугольников.
И тут я подумала: сейчас она должна наклониться, поднять листок и положить его в урну. Или я ничего не понимаю в жизни.
Про непонимание жизни я додумывала уже в тот момент, когда она наклонялась за листком.

Пусть этот день будет для нее удачным.
Пусть у нее всё будет хорошо.

Три бессодержательных мечты у меня было в юности. Во-первых, я мечтала о ранней седине (это была мечта с хорошей перспективой: моя мама изрядно поседела уже к тридцати годам); во-вторых, я мечтала купить черную Победу и подкатывать на ней к университету, не раньше, чем к четвертой паре; в-третьих, я мечтала когда-нибудь, в немолодом – тридцатипятилетнем, к примеру – возрасте сидеть в кафе, пить красное вино и писать научную статью пером с черными чернилами.

Нет у меня призвания, думала я все эти долгие годы, всё у меня есть, чего у меня только не было, а вот призвания у меня нет и не было никогда, а вот сегодня, откидывая на дуршлаг шпинат, я вдруг – совершенно вдруг – поняла, что есть у меня призвание: быть кухаркой в маленькой придорожной забегаловке, желательно где-нибудь на подъезде к Флоренции, и приходить вечером домой, и рассказывать мужу, вернувшемуся тоже с работы, откуда-нибудь вроде придорожной же автомастерской: представляешь, сегодня посетитель попросил добавить ему в пасту…, а он бы слушал, кивал, а потом говорил: а у меня лох один приехал на вулканизацию, так вот…

И жизнь была бы прекрасна и полна смысла, и я сейчас нисколько не шучу.