Когда до Рождества остается совсем немного и время сворачивается в упругий и тугой клубок, из которого тянут и тянут нитку, – в эти дни возвращаешься назад, год за годом, всё дальше, всё глубже, в то время, когда папа еще жив и мама молода, и прядь ее волос, выбившись из-под шапки, вьется сильнее обычного от декабрьской петербургской сырости; и спаниель Джозик, первый пёс в моей жизни, поставив передние лапы на батарею, лает в темный двор, и шерсть встает у него на холке, и левый глаз у него течет; и соседка снизу, зайдя в сочельник за сахаром, медлит на пороге и грустно улыбается бабушке: “Как празднично у вас, Эльжбета Казимировна!” – “А Вы оставайтесь, сейчас за стол сядем”, и она не остается, уходит, она никогда не остается поесть с нами; и дед усмехается (клоуна из меня делаете!) и ломает со мной облатек; и папа принес елку, и мы с братом вытаскиваем из большой глубокой коробки завернутые в мягкую мятую бумагу шары; и все спокойны и радостны; и все живы, и я еще не научилась делать больно тем, кто любит меня больше, чем Самого.
И всё, как прежде.
И ничего ни с кем не случилось.
И всё хорошо.
Всё хорошо.
