топографическое

Каким-то удивительным образом в разные отрезки жизни всё почему-то вдруг – или отнюдь не вдруг – начинает фокусироваться более или менее в одной точке пространства. Этой точкой может быть страна, город, район города, иногда даже улица. Достаточно лишь того, чтобы с этой точкой Икс связалось что-то по-настоящему важное – а остальное само собой подтягивается, белый свет как-то слишком уж очевидно сходится клином.
Когда я ходила в Людовика, все события моей жизни так или иначе разворачивались вокруг Лубянки. Когда появилась Катедра – всё вдруг само собой переместилось туда. Когда самым важным адресом в Москве для меня была Покровка, всё остальное там и крутилось – на Чистопрудном, на Покровском, в Колпачном: там встречи назначались с завидной регулярностью (мне назначали, не я), подработки какие-то отыскивались. В Питере такие воронки закручивались вокруг ул. Рубинштейна и на Пантелеймоновской (бывшей Пестеля, бывшей Пантелеймоновской), что даже заставило меня в свое время смириться с Летним садом, который я терпеть с детства не могла. Вокруг Рубинштейна до сих пор еще всё крутится и крутится. Теперь то же самое начинается вокруг Одессы, с которой меня никогда ничего не связывало (даже не было желания побывать), а теперь вот связалось, да еще затягивается всё туже.

Мне сильно сдается, что Тот, Кто смотрит на нас, просто экономит наши силы.
Частично – и деньги.
В том числе, на железнодорожные билеты

предрождественское

Когда до Рождества остается совсем немного и время сворачивается в упругий и тугой клубок, из которого тянут и тянут нитку, – в эти дни возвращаешься назад, год за годом, всё дальше, всё глубже, в то время, когда папа еще жив и мама молода, и прядь ее волос, выбившись из-под шапки, вьется сильнее обычного от декабрьской петербургской сырости; и спаниель Джозик, первый пёс в моей жизни, поставив передние лапы на батарею, лает в темный двор, и шерсть встает у него на холке, и левый глаз у него течет; и соседка снизу, зайдя в сочельник за сахаром, медлит на пороге и грустно улыбается бабушке: “Как празднично у вас, Эльжбета Казимировна!” – “А Вы оставайтесь, сейчас за стол сядем”, и она не остается, уходит, она никогда не остается поесть с нами; и дед усмехается (клоуна из меня делаете!) и ломает со мной облатек; и папа принес елку, и мы с братом вытаскиваем из большой глубокой коробки завернутые в мягкую мятую бумагу шары; и все спокойны и радостны; и все живы, и я еще не научилась делать больно тем, кто любит меня больше, чем Самого.

И всё, как прежде.
И ничего ни с кем не случилось.
И всё хорошо.

Всё хорошо.

ВИСЛАВА ШИМБОРСКА

ПОХОРОНЫ

“так внезапно, кто б мог подумать”
“нервы и сигареты, говорил я ему”
“потихоньку, спасибо”
“разверни-ка цветочки”
“брат-то тоже от сердца, это, видно, в роду”
“с бородой я бы вас не узнала”
“сам виноват, больше всех ему надо”
“речь, вроде, скажет тот новый, но я его что-то не вижу”
“Казек в Варшаве, Тадек в загранке”
“ты одна догадалась взять зонтик”
“он был самым способным из них, а что толку”
“комната проходная, Баська не согласится”
“прав-то прав, но ведь это не повод”
“и дверцы лаком, прикинь, сколько вышло”
“два желтка, сахар – ложка”
“не его это дело, зачем ему это”
“только синие и маленькие размеры”
“пять раз, никакого ответа”
“мог я, мог, а ты сам что ль не мог”
“спасибо, хоть была у нее подработка”
“не знаю, должно быть, родные”
“ксёндз – ну просто Бельмондо”
“в этой части кладбища я впервые”
“он на той неделе мне снился, как будто кольнуло”
“а дочка-то, глянь, недурна”
“все мы там будем”
“вдове от меня передайте, мне успеть на”
“а по-латыни торжественней как-то звучало”
“что было, прошло”
“до свиданья”
“может, по кружечке пива”
“позвони, поболтаем”
“двенадцатый или четверка”
“я по этой”
“туда нам”

shot-by-shot

Опять декабрьская теплынь в городе, до рекордов прошлогодних далеко, но травка кое-где зеленая и даже почки у сирени – вчера видела – набухли.
Город похож на поспешный фотомонтаж, на альбом со снимками, в которых ничего хорошего нет, но выбросить жалко.
Одеты кто во что горазд – от полной меховой экипировки до легких осенних курток нараспашку.
Женщина останавливается, пытается сделать выбор между глубокой лужей и покатой ледяной поверхностью тротуара, выбирает ледяную поверхность, и парень-велосипедист, в свитере и перчатках, обдает ее брызгами с головы до ног, пролетев по луже и свернув затем за угол.
Сквозь чисто вымытое – дождем и мистером мускулом – огромное окно парикмахерской видно, как два относительно молодых человека в белых римских воротничках сидят на парикмахерских креслах, у обоих бессмысленно-многозначительное выражение лица, которое так часто случается на паспортных фотографиях; третий, уже с куафюрой, выходит, широким жестом распахнув стеклянную дверь, донадевает на ходу пальто, из внутреннего кармана вылетает стайка визиток – белые прямоугольнички с большим логотипом в верхнем левом, похожие на компактные комменты с юзерпиком.
Серый дог ныряет мордой в грязный осколочный снег и выныривает с ярким зеленым крокодильчиком.

Две вещи на свете я люблю безмерно: ничего не делать и наблюдать погодные аномалии.