Это было странно слышать от моей бабушки, совершенно не терпевшей никакого запанибратства, ни очного, ни заочного. О неблизко знакомых людях – даже тех, кто был младше ее на двадцать, тридцать, сорок, а под конец жизни и пятьдесят лет – она всегда говорила уважительно и с соблюдением дистанции.
Но кардинала Люстиже она с упорством называла наш Арик.
То есть поначалу никакого даже не кардинала, а просто священника, о.Жана-Мари.
Подруга ее юности как-то написала ей из Польши, что сын Кароля Люстигера из Бендзина, “которого ты наверняка помнишь”, стал священником и служит в Париже.
Кароля Люстигера бабушка не просто помнила, но помнила и то, что состоит с Каролем в родстве – не самом близком, но вполне обозримом. И подумать только, наш Арик стал священником!
Дедушка пытался спорить, доказывать, приводить аргументы, что вот из-за таких-то, таких-то и еще вот таких-то причин “твой” Кароль Люстигер никак не может быть отцом парижского священника; что в Бендзине каждый второй Кароль и каждый третий Люстигер и “все они тебе родней никак, ну никак быть не могут”.
- Ой, умоляю тебя! – отвечала бабушка, – уж не берись меня учить, кто родня мне, а кто нет! Вот выберусь в Париж, найду Арика, он меня вспомнит, что ты тогда запоешь?
- Твой Арик сдаст тебя в полицию! И правильно сделает! А еще лучше – в дурдом!
И семейный мир грозил трещиной.
Переговоры прекращались.
А потом повторялось всё заново.
А потом прошли годы, дед умер, так и не узнав, что наш Арик стал архиепископом Парижским. Зато бабушкиной гордости и радости предела не было.
Когда мне выпало счастье лично познакомиться с кардиналом, я очень сожалела, что бабушка не дожила до этого дня и я не смогу ее обрадовать.
Для нее это было бы настоящее счастье: наш Арик занимал в ее жизни слишком важное место.
Когда я вернулась в тот раз из Парижа, мама встревоженно поглядела на меня:
- Я надеюсь, бабушкину чушь про родство ты ему не рассказала?
- Не рассказала, нет. Хотя, знаешь, поначалу очень хотела, но в последнюю минуту передумала.
- Господь тебя вразумил!
6 августа я не слушала радио, не читала новостных лент. Информационные агентства уже передавали сообщение о его смерти, а для меня он был еще жив.
Потом позвонил французский приятель, который и познакомил меня когда-то с кардиналом.
Я вошла в комнату к маме и спокойным, как мне казалось, голосом сказала:
- Сейчас звонил Анри. Люстиже умер.
Мама посмотрела на меня, потом перевела взгляд на окно, за которым лил сильный дождь. Помолчала с полминуты, потом сказала: наш Арик. И что-то добавила совсем тихо, я не разобрала слов, но услышала, что это идиш.
