Спам приходит сам, неотвратимый, незваный, но предсказуемый, как плохая погода. Кликните сюда – тут линк – пишет спамер в жж-сообществе, а модератор ухом не ведет или уже давно забыл, что создал это сообщество, кликнете – не отвлекайтесь на мысли о модераторе – сюда, тут вот за немножко денег вы точно узнаете, где находится N, введите лишь номер мобильника. В контакте всё зовут и зовут в сообщества, в которых раз и навсегда научат читать чужие смс и отслеживать все звонки. Не дайте, говорят, близкому человеку вас обмануть, обманите его сами, перлюстрируйте его переписку, прослушивайте его телефон, смотрите его сны и перехватывайте его мысли прежде, чем они придут в его беззаботную дурную голову. Можно менять дважды в день пароли, ники, симкарты, провайдеров и операторов связи; покидать квартиры, города, страны, континенты; изменять место работы, род занятий, возраст, семейное положение и пол; радикально красить волосы и сбривать их под ноль. Ничего не поможет, тебя найдут в два клика и выведут на чистую воду. Всё бесполезно. Лучше не заметать следы, а обессмыслить работу шпиона: всё, что только можно, вывесить на себе, как бейджик. О местонахождении и передвижениях оповещать онлайн; входящие и исходящие смс тотчас отправлять в твиттер; в профайле как на духу рассказать о социальных, сексуальных и порочащих связях. Самому стать спамом; стать радиопомехами и обезличенным шумом.
И тогда тебя, наконец, забанят.

Мне было 19 или 20 лет. Редакционный коридор, лампа мигает, по-советски всё как-то вокруг. Вдруг женщина обращается ко мне, увидев в этом полумраке высокого роста девочку:

- Не могли бы вы достать мне вон те журналы со шкафа?

После минимальной паузы, за которую я уже успела направиться к шкафу:

- А я буду за вас молиться.

И улыбается.

И я достаю журналы, пыль летит мне в нос, я не выношу пыли.

А потом, дня через два, я попадаю в чудовищную ситуацию, из которой, казалось, и выхода нет никакого. И вспоминаю вдруг эту женщину из редакционного коридора. И почему-то думаю, что она на самом деле за меня молится, она не просто так сказала.

Она молится, правда. И всё заканчивается хорошо.

И потом еще не раз – когда мне совсем трудно – просто физически чувствую, что она молится за меня.

Я не знала тогда, что это Трауберг, я ее никогда прежде не видела.

Потом всё хотела ей рассказать об этом – да как-то не вышло, не получилось. Да и когда рассказывать было: за двенадцать лет, что мы были лично знакомы, я видела ее не больше десяти раз. И так и не преодолела телефонный страх и не позвонила.

Спасибо, Наталья Леонидовна.

Спасибо Вам.

Спасибо.

А что же делать, если я не умею – не могу почти физически – поздравлять с днем рожденья?
Никого. Ни NN, ни MM, ни XZ.

Ни тебя.

Не в этом дело.

Дело в том, что при этом я чувствую глубокую и острую внутреннюю потребность как-то этот день отметить, что-то сказать тебе такое, что обычно застревает внутри и не находит себе никакого выхода; что ты, в общем-то, знаешь, но что, тем не менее, должно быть произнесено вне зависимости от твоего заведомого знания, вербализовано как-то. Что должно стать каким-то вещдоком. Не знаю, как объяснить иначе.

Это день, в который вдруг остро и больно чувствуешь то, чего не замечаешь в другие дни. Как содранная коленка. Или больной зуб. Или сердечный приступ. Замечаешь то, чего не видишь во всё остальное время. Понимаешь вдруг, как всё хрупко. И нежно прикасаешься, как к больному месту.

Я хочу только одного, на самом деле. Чтобы тебя хранил Г-сподь. Я всегда этого хочу, но сегодня – хочу как-то по-особому.

С днем рожденья.

Прошла зима, и все, кто мог летать…

Вчера был первый, кажется, весенний день. Не метеорологически, не потому, что было жалкое и беспомощное солнце, не потому, что с крыш текло энергичнее, не потому, чтобы случилось что-то, отдаленно напоминающее закат, – просто по внутреннему чувству. Будто сидишь в темном зале, смотришь легкое кино, где всё удается, где расстаются, но обязательно встретятся в финале, и знают наверняка, что встретятся, как же иначе, где со смертельной раной продолжают жить, где обширный инфаркт лечат валерьянкой, где нет одиночества, где нет отчаяния, где все поняты и прощены. Пройдет совсем немного времени, сезон переменится, пленка домотается до конца, пройдут титры, в зале зажжется свет, ты выйдешь на улицу, туда, где расстаются навсегда, платят нелюбовью за любовь, мучительно умирают, рассыпают на пол нитроглицерин, потому что нет больше смысла его пить, отчаиваются и лезут на стену, – но всё равно этот весенний сеанс легкого кино еще будет крутиться в твоей памяти. И его хватит, чтобы жить дальше.

good day, and good luck

Ангелы приходят к нам неожиданно, в странных, некнижных, одеждах и неожиданном облике. Как правило, мы их узнаём – если мы их вообще узнаём – уже спустя время, постфактум, глядя назад, озираясь. Но озираясь тогда, когда за спиной уже никого нет. По сторонам тоже никого.
… в связи с тем, – говорит радио в такси, – что цены на иномарки существенно возросли и соответственно…
Я не слушаю, мне всё равно. Я отворачиваюсь к окну и пытаюсь не то чтоб задуматься, но как-то внутренне собраться: через двадцать минут я окажусь на работе, на которой мне трудно работать, мне надо как-то сосредоточиться, я отворачиваюсь и смотрю в окно.
Звук из радио внезапно пресекается.
- Вы любите, – спрашивает меня пожилой таксист, – саксофон?
Я люблю саксофон, да, я люблю.
Он включает CD и в салоне звучит саксофон.
- А знаете, какого года эта запись? Не знаете? Это запись пятьдесят девятого года! Вы только представьте! Вы только представьте, что надо иметь внутри себя, чтобы вот так, в музыке, передать… не знаю, как сказать, – он слегка замолкает, – чтобы передать… умиротворение, что ли.
И почему-то смущается.
Почти не поворачивая головы, я пытаюсь рассмотреть его. Не меньше шестидесяти, да. Меховая шапка, не снимает в машине, а совсем тепло. Аккуратно ведёт машину и слушает музыку. Хорошо, по-настоящему слушает.
- Вот, знаете, послушаешь, и как-то легче жить.
Снова смущается и старается снизить пафос:
- И в пробках не так скучно стоять.
Я киваю ему и молча улыбаюсь. Он очень хорошо слушает, я редко вижу, чтобы так слушали музыку. Я тоже слушаю, и мне даже кажется, что всё будет легко, я просто сейчас войду в это здание, спустя три часа выйду, и даже музыка внутри еще будет звучать.
Мы подъезжаем.
- Хорошего дня, – говорит он.
- Хорошего дня, – говорю я, – и хорошей дороги.

И храни вас Г-сподь.
Но это я уже совсем тихо говорю, уже выйдя из машины.
Он уже поехал и не слышит.

…если я за что-то всерьез благодарна возлюбленному отечеству и двум его столицам, культурной и не очень, – так это за тепло в квартире в холодное время года, за возможность наблюдать ночной снегопад, стоя босиком у окна, в летних штанах, рваных на коленке, за то, что, выйдя из душа, натянув на себя майку с надписью ROMA над развалинами Колизея, отражающуюся в запотевшем зеркале как AMOR с глупым перевёртышем в конце, – выйдя из душа и распахнув дверь в коридор, не ощущаешь волны холода, которую до сих пор помнят мои лопатки после сто тысяч лет назад прожитой итальянской зимы.

camera obscura

В VIII в. Ябир Ибн Хайям заметил, что азотнокислое серебро, в просторечии ляпис, темнеет под действием света. В XVI в. Фабрициус обнаружил то же самое относительно хлористого серебра. Век спустя Бойль открыл светочувствительность солей золота, а Бестужев-Рюмин – солей железа. В 1824 г. Дагерр начал работы по закреплению люминесцентного избражения в камере обскуре, а одиннадцать лет спустя открыл проявляющее действие скрытого изображения на посеребрённой пластинке – и появилась дагерротипия, еще через четыре года изобретение перешло в собственность Франции, а Дагерр получил пожизненную пенсию. В 1842 г. Талбот применил волшебный фонарь, то есть попросту фотоувеличитель. В 1900 г. Истмен выпустил в продажу панорамную пленочную камеру, делающую моментальные снимки, – с вращающимся объективом и щелевым затвором.  И так далее, и так далее, и так далее.

И чем дальше, тем меньше фотография казалась чудом, тем больше и глубже входила в жизнь, укоренялась в ней, становилась частью повседневности, а это мы с тетей Гисей в Одессе, ой, тут тетя Гися плохо вышла, не у всех с собой есть карандаш или ручка, но почти у всех есть хотя бы трехмегапиксельная фотокамера, встроенная в мобильник.

- Смотрите, какой месяц,  – говорит мне знакомая и поднимает голову в январское, не морозное еще, небо, – сфотографируйте его!

- Да чем же я его сфотографирую?

- А что, у вас мобильник без фотокамеры?

И первый раз мне становится жаль, что нет у меня такого объектива, чтобы сфотографировать луну.

Или там ангела в профиль.

На улице так скользко, за что выход в соседний магазин многое простится, а прогулка с собакой засчитывается за три. Остается закрыться на замок, отключить все телефоны, убрать со стола лаптоп, непривычно чернеющий выключенным экраном, и вот теперь, оборвав все связи с опасным внешним миром, положить на стол небольшую стопку бумаги, листов семь или девять, достать чернила, высохие под крышкой, с усилием ее открыть, перепачкав пальцы густым сине-черным, набрать ручку, нажимая сильнее обычного на перо, заставить ее с непривычки писать, поставить в правом верхнем 13 января 2009 г., вторник – и начать бессмысленное и акынское, про гололедицу, магазин, про как с псом погуляли.

Потом, через много-много лет, отыскивая что-то нужное, наткнешься на  этот листок, пробежишь глазами, и в горле почему-то встанет комок, такой же сухой, как тот бумажный, в который в свое время не смяли этот листок, подарив ему – неизвестно зачем – долгую и бесполезную жизнь.

Манчестер-Ливерпуль

Я ее сегодня услышала по радио. Я могла бы, ни разу не сбившись, напеть ее с любой ноты.
Мелодия Манчестер-Ливерпуль в аранжировке Поля Мориа.
Иногда я ее слышу из чужих мобильников. Кажется, она и по сей день сопровождает прогноз погоды на ОРТ, но я не смотрю телевизор, а ОРТ не смотрю особым образом.
Много-много зим назад под нее шел прогноз погоды после программы “Время”. Мне тогда было лет пять, наверное, может быть, даже меньше. Меня отсылали спать, я ложилась, а через стенку, от слегка тугоухой соседки Софьи Марковны доносился телевизионный звук. Видимо, это было где-то около половины десятого: как раз заканчивалось “Время” и передавали – под эту музыку – погоду. Диктор не читал прогноз, были только титры – и Манчестер-Ливерпуль.
Я лежала и слушала. Слушала и чувствовала, что жить – трудно, плохо и страшно, что есть какая-то – среди тепла, радости, любви, счастья, покоя, благополучия, веселья, беззаботности, чего угодно – среди всего этого есть какая-то едва заметная черная дырка, которую ничем не залатать, которую мы просто научились не видеть, не замечать, а она – всегда есть.
Днем я об этом не думала, но ближе к вечеру всегда знала, что это чувство – вернется. Лишь грянет погодная музыка. Знала так, как тяжелый хроник знает, что вот именно в это время будет приступ.
Я не знаю теперь, сколько это продолжалось – около года, мне кажется, но трудно сказать, в детстве совсем другой отсчет времени, и его не приспособишь к сегодняшней временной шкале.

Я ее услышала сегодня в магазине, на несколько секунд остановилась у прилавка.
И словно прошедших десятилетий – не было.
И все еще живы.
И Софья Марковна жива. Она сейчас встанет с кресла, выключит телевизор и пойдет в другую комнату спать.

Очередь к банкомату, человек семь-восемь. Передо мной стоит девочка лет семнадцати, читает “Введение в языковедение” Реформатского (не новое издание, не из серии “Классический учебник”, а еще то, 1967-го года, в серовато-голубой обложке). Из-за учебника я и стала рассматривать ее внимательнее.
По тому, как она держит книжку, как делает отметки карандашиком – не под текстом, а на полях, как стоит, ноги на ширину плеч, носки чуть вперед, словно пол качает, как палубу разрезающего волны корабля (привычка человека, читающего в метро, не держась за поручни), как слегка сутулится – по этому всему я почему-то вдруг узнала в ней себя в том – семнадцатилетнем – возрасте.
Подошла ее очередь; банкомат распечатал чек, она бросила его в урну, чуть промазала, смятый кусочек бумаги мягко скользнул по матовому черному металлу. Около урны валялось полно таких же листочков – и смятых, и нетронутых белых прямоугольников.
И тут я подумала: сейчас она должна наклониться, поднять листок и положить его в урну. Или я ничего не понимаю в жизни.
Про непонимание жизни я додумывала уже в тот момент, когда она наклонялась за листком.

Пусть этот день будет для нее удачным.
Пусть у нее всё будет хорошо.